Печален, хладен, молчалив, На мой отчаянный призыв… Еще имеешь в свете друга — Еще не всё ты потерял… Готова я часы досуга С тобой делить. Но ты сказал, Что любишь, русский, ты другую. Ее бежит за мною тень, И вот об чем, и ночь и день, Я плачу, вот об чем тоскую!.. Забудь ее, готова я С тобой бежать на край вселенной! Забудь ее, люби меня, Твоей подругой неизменной…» Но пленник сердца своего Не мог открыть в тоске глубокой, И слезы девы черноокой Души не трогали его… «Так, русский, ты спасен! но прежде Скажи мне: жить иль умереть?!! Скажи, забыть ли о надежде?.. Иль слезы эти утереть?»

XXVII

Тут вдруг поднялся он; блеснули Его прелестные глаза, И слезы крупные мелькнули На них как светлая роса: «Ах, нет! оставь восторг свой нежный, Спасти меня не льстись надеждой; Мне будет гробом эта степь; Не на остатках, славных, бранных, Но на костях моих изгнанных Заржавит тягостная цепь!» Он замолчал, она рыдала; Но ободрилась, тихо встала, Взяла пилу одной рукой, Кинжал другою подавала. И вот, под острою пилой Скрыпит железо; распадает Блистая цепь и чуть звенит. Она его приподымает; И так рыдая говорит:

XXVIII

«Да!.. пленник… ты меня забудешь… Прости!.. прости же… навсегда;